Господин Путин, не звоните Кушанашвили!

А вы, Дед Мороз, Санта-Клаус или кто-нибудь еще, сделайте, пожалуйста, так, чтобы Отар Кушанашвили перестал писать книги! Пусть уж лучше статьи да колонки. Потому что в его случае слово изреченное, увы, есть бред.

Я знаю: я сужу слишком жестко и категорично. Но у меня есть доказательство – последний опус Кушанашвили «Я и путьin», который в январе выпустило в свет издательство «АСТ».

По правде говоря, я не знаю, почему я выбрала эту книгу. Я знала, что Отар Кушанашвили – журналист. И хотя пишет он преимущественно о мире шоу-бизнеса, а я плохо себе представляю, кто все эти люди, я, видимо, надеялась найти в книге хоть один профессиональный секрет, но… да-да, вы правы, я не нашла там ни одного.

В начале повествования автор обещал мне, что с помощью книги я выберусь из сумеречной зоны, буду ломать проблемы как макароны и… чего там еще? Ах да, расстанусь с грустью и одиночеством. В чем-то он был прав, этот Отар. Потому что проблемы я и правда стала «ломать, как макароны», ибо прочитав страниц 20 этой многословной тягомотины, я поняла, что никаких проблем у меня нет, кроме этой самой книги, которую нужно дочитать. Что до сумеречной зоны, то тут случилось как раз наоборот. Местами было так тоскливо, что я начинала скулить вголос – слишком, кхм, своеобразный подбор слов, нагромождение эпитетов и витиевато-пустые предложения вызывали у меня скрежет зубовный и зубовную же боль. Особо мучительным было бесконечное упоминание Андрея Григорьева-Аполлонова. Если к алкоголикам приходит в гости белочка, то к Кушанашвили – Григорьев-Аполлонов, это я поняла. Но, Господи, за что он так часто приходил и ко мне?

Герои книги Отара Кушанашвили – это дети Отара Кушанашвили, друзья Отара Кушанашвили, коллеги Отара Кушанашвили и сам Отар Кушанашвили. Как вы понимаете, уже на этапе детей это становится невыносимо. Суетливое пустословие о каждой из персон (а одних только детей у автора то ли 5, то ли 7) лезет из всех щелей, просачивается промеж строк и капает на пол. И, конечно же, с первых же страниц автор навязчиво дает понять читателю, что он (автор – не читатель!) невероятно хорош и в чем-то даже гениален. Поэтому он открыто напоминает об этом потенциальным работодателям (буде у таких хватит мужества прочесть эту книгу), а заодно и президенту Путину, у которого якобы есть его, Отара, телефоны, но который по ним, вот же черт, не звонит. И это, кстати, один из немногих моментов, когда я целиком и полностью солидарна с позицией господина Путина.

Публикуя эту книгу, издательство сделало для Кушанашвили все, что могло. Особенно, например, порадовал крупный шрифт, который хоть как-то примиряет с действительностью. И хотя в целом просматривалось, что за пустословием спрятана дикая боль от невостребованности, непризнанности, непонятости, неразделенности и многих других не, – с творчеством Отара Кушанашвили меня это не примирило. У каждого из нас есть свой путь in, и очень часто он оказывается на самом деле путем out, мало кто из нас действительно умеет жить и не страдает от того, что все наше барахтанье – это всего лишь попытки выжить. Но беда в том, что Отар Кушанашвили при всем при этом не захотел копнуть глубже, чтобы хоть как-то помочь мне или кому-то еще справиться со всем этим. Покуда у него в друзьях есть Жанна Фриске, поющая «умную поп-музыку» (ей-богу, так и сказал!), он думает, что ему есть, о чем писать. По моему (разумеется, чисто субъективному) мнению, он глубоко заблуждается.

Профессионально-назидательное

Сколько ни живу в мире, понимаю: то, чему учат якобы будущих журналистов, к журналистике имеет такое же отношение, как носорог к марсоходу «оппортьюнити». Все, что подразумевают в вузах под понятия «журналистика», лучше изгнать из памяти, совершив для пущей эффективности какой-нибудь внушительный обряд. Потому что, если уж журналист и должен что-либо знать, то это вовсе не книжные определения, мало имеющие общность с действительностью.

А знать, как я полагаю, ему следует:

  1. Где порыться. Можно не знать, какой была явка избирателей на выборах в две тысячи забытом году, но если журналист умеет найти эту информацию за пять секунд, его стоит взять хотя бы на испытательный срок.
  2. Как выкрутиться. Когда конкуренты дали супер-крутую новость, нужно не передрать ее вслепую, а сделать свою. Для этого часто приходится придумывать нечто небывалое, и без большого воображения здесь делать нечего. Если оно есть, испытательный срок журналисту можно продлить.
  3. Куда позвонить. Когда небо падает на землю, нужно успеть взять комментарий эксперта. Для этого, соответственно, нужен хоть какой-то захудалый контакт, и если в телефон журналиста он уже вбит, можно подписывать его заявление о приеме на работу.
  4. Как думать. Самый простой способ жить – получать задание от редактора, задавать вопросы, которые тебе перечислит редактор, и писать текст по плану, который редактор предварительно набросает. Более сложный – самостоятельно откапывать факты, слышать новости с первого раза и потом делать их, не переспрашивая. Еще более сложный – пропасть на полдня, придти злобным, молча отстучать какую-то шифровку на клавиатуре и сдать нечто шедевральное. Если это именно третий вариант, такому журналисту можно купить новый стул или повысить зарплату. Заслужил.
  5. Как спрашивать. Генерировать миллион вопросов в секунду? Перебивать собеседника? Нудеть вопросом полчаса? Как это модно ныне говорить: а вот хрен! Профессионализма в этом столько же, сколько этой зимой у нас было тепла. Если журналист умеет много говорить и задавать вопросы, это хорошо. Но если журналист умеет правильно молчать, ему стоит даже выписать поощрительный отпуск.
  6. Как работать. Журналистом стать не так уж сложно, но еще легче – перестать им быть. Это случается, когда:

а) появляется оскорбительная для самого журналиста лень, когда ему хочется только писать сплошной текст из размышлизмов, собственных соплей и воззрений (обычно это гордо именуют публицистикой или аналитикой, не подозревая, что больше частью это даже не блоггинг),

б) мучительно хочется зарабатывать много денег, но ничего при этом не делать,

в) тексты все чаще сводятся к описанию того, у кого какие часы, трусы и усы.

  1. Как защищаться. Хранить диктофонные записи в сейфе под замком, разумеется, нужно, но куда ценнее – изначально не подставляться. Защита журналиста – корректность, уместная провокативность, отсутствие подхалимажа и вежливость. Веж-ли-вость. Это, многим не знакомое слово, имеет очень глубокий смысл. Если журналист умеет быть вежливым даже по отношению к самому недалекому депутату, не стараясь нарочно показаться собеседнику добреньким, его контракт стоит втихаря продлить на несколько лет.

Научиться всему этому в университетах невозможно. И не потому, что люди, преподающие там, не умеют этого сами, а потому, что они даже не подозревают о существовании всех этих вещей в природе. И если новоиспеченный и присыпанный сахарной пудрой журналист каким-то шестым чувством умеет отстраняться от багажа бреда и скудоумия, полученного им за 5 лет учебы, его работодателю остается только одно. Молиться. Чтобы юный друг ненароком не ушел

Профессионально-брюзгливое

Когда я начала работать в сфере журналистики, а было это в приснопамятном 1997 году, я поняла две вещи. 1 – я неправильно выбрала профессию. И 2 – если я категорически не буду работать так, как старшие коллеги, мне еще удастся выбрать ее правильно. Мне хватило авантюризма пойти по второму пути, хотя, безусловно, и на нем случались осечки, поэтому в целом мой период работы с 1997-го по 2004-й можно смело охарактеризовать словосочетанием «унылое говно». Аналогичным образом я мысленно характеризовала и саму сферу, в которой мне доводилось пребывать. И если я преувеличиваю, то лишь самую малость.

Ж

Я не хочу говорить, в каких газетах мне тогда пришлось обретаться, дабы никого не обидеть пуще прежнего (к тому же, «иных уж нет»), но это всегда было одинаково. Донецкая журналистика, каковой она предстала передо мной, показалась мне какой-то пародией. Это – не журналистика фактов. Не – значит совсем. Это скулеж, размышлизмы, псевдо-аналитика, «анализ» телепрограммы, жизнеописание жизнеописаний и бесконечные колонки-колонки-колонки. Начинаем за здравие – с мечтательного абзаца о том, что пошел снег, – заканчиваем за упокой – на мысли о том, что сахар опять подорожал. Где связь? А нету.

Мне как-то на заре моей, так сказать, карьеры дали задание написать 100 строк о чем-то. Да-да, именно о чем-то. Я спросила старших товарищей, а где же мне взять факты? Факты? – переспросили они, согнув полумесяцем бровь. – А зачем?

Один мой коллега писал в день по 6-7 статей. Он брал из милицейской рассылки сводки – муж зарубил жену топором – и разбавлял их историями. «Все начиналось в обычный солнечный день, когда ничто не предвещало беды. Счастливая жена пекла пирог, а рядом с ней лежал топор, как предвестие кошмарной трагедии…». Эти материалы занимали 1-2-3 полосы – в зависимости от того, насколько хватит вдохновения у автора. 

Я была маленькой и так писать не умела. Меня за то всячески порицали, а я чувствовала в этом какой-то странный диссонанс. Казалось бы, меня должны были чему-то учить, но донецкая журналистика могла учить только этому. Ты пойди на прессуху и напиши потом что-нибудь. И многие что-нибудь и пишут. Буквально. Разводя по тексту массу соплей и сентенций. Их поток сознания редакторы редко даже перечитывают. Им некогда, у них кофе стынет. А малолетки считают, что они гении, раз их не правят, и мечтают быть главными редакторами. Для них главный редактор – это тот, кто приходит на работу в 12, пьет кофе до трех, не читая, лепит статьи в газету или на сайт, а потом до конца дня колеблет всех своими историями. Для всех – это уроки борьбы с тошнотой, для главвреда – образчик вкуса. Они искренне считают это стилем жизни. 

Еще в донецкой журналистике учат пресмыкаться. Ну не то чтобы учат, но всячески подают пример. Подхалимские вопросы. Лесть. Навязчивое, ничем не прикрытое кокетство. «Ну вот скажите, Михаил, как вы, такой молодой и красивый, так успешно работаете? Как же вам это удается?». И все ок. Михаил где-то что-то когда-то пролоббирует, когда-то позовет на фуршет, в чем-то будет лояльнее… Это и есть главное достижение донецкого журналиста – пролезть. Куда угодно, лишь бы хорошо кормили и по возможности приглашали на корпоративы для избранных. 

За всем этим, разумеется, напрочь теряется умение искать новости, писать новости и преподносить новости. И иногда бОльшими журналистами, нежели те, кто имеет соответствующую корочку, неожиданно для самих себя оказываются донецкие блогеры. Им, видите ли, не впадлу поехать в село Усть-Перебредовск, переночевать в халупе с бомжами и тиснуть такой фактаж, что все кидаются с воодушевлением перепечатывать и вздыхать – но не от зависти, а от облегчения. Потому что не надо ехать туда самому. Все, на что их хватит, – по дороге на работу сфотографировать на айфон столб со свежим словом «жопа» и опубликовать новость о том, что дончане снова жалуются на правительство. Отето эксклюзив!

А их старшие товарищи тем временем жалуются, что, мол, качество журналистики зело упало. Не подозревая, что вовсе нет, оно не упало - ему некуда! Потому что именно с них, со старших товарищей, и начался культ вселенской лени и нежелания сделать выбор – либо заниматься хоть какой-то журналистикой или не заниматься ею, но и не мучить место, означенное абзацем выше. А тем временем немногочисленные новости и репы, которые делают единицы, выглядят на этом фоне как принцесса среди проституток – вроде как и оригинально, но слишком уж подозрительно.

P.S. Не обижайтесь, господа и дамы, при написании сего опуса никаких конкретных образов в моей голове не было.

Пыточная

Если мне когда-нибудь придется пожелать чего-нибудь врагу, я пожелаю ему кожу, в которой я живу.

Потому что это не кожа, а отличное орудие пыток. Любая, мало-мальски приличная ткань, будучи надетой на меня, тут же начинает нещадно колоться, доводя меня до исступления уже минут через пять. Через пару часов я становлюсь похожа на сторожевого пса, которого 10 лет держали на короткой цепи, а потом вдруг спустили и разрешили кусать всех, кто попадется на зуб. Если мне не везет, и у меня слишком длинный день, к концу него я превращаюсь в хорошо измочаленное растение. 

Я не могу вам описать, что это такое, когда одежда колется. Это невероятный ад. Каждая вещь состоит из ниток, и каждая нитка считает своим долгом впиться в кожу, выбирая самые чувствительные места и раздражая их до бесконечности. Надевая свитер, я чувствую каждый его шов, каждый изгиб нити, каждую складку и оборку. Шерсть, вискоза, любая синтетика, шифон, нейлон, капрон, кружево, мех, парча, мохер, органза (будь она проклята), лен (особенно лен!) - все это слова, от которых меня передергивает. Вот сейчас меня перекосило 12 раз. Когда я вижу вещи из этих тканей в магазинах, я стараюсь уйти побыстрее. Если я вижу, что их кто-то надевает, у меня сводит шею и начинается остеохондроз и сердечный приступ. Я не могу смотреть на людей, которые свободно ворочают телом, находясь в вязанной вещи с высокой горловиной. Мне хочется выть, когда я случайно натыкаюсь на такую вещь пальцами. Если мне случайно довелось ее надеть, я целый день сижу, неподвижно застыв. У меня не движутся плечи и шея, я стараюсь не шевелить руками, я покрепче вжимаюсь в спинку кресла, чтобы спина была максимально сплющена и не чувствовала, как по ней царапающими движениями перекатывается какой-нибудь хлопок.

Впрочем, вру. Хлопок - это почти ничего страшного. Но по-настоящему жить я могу только в несерьезном трикотаже или в серьезном, но не всегда уместном шелке. А после ванной мне колются даже махровые халаты и постельное белье. Шелковое. Постельное. Белье.

Мне колется крем для тела, если выйти из горячей ванной на прохладный ветерок.

В прохладный летний день после купания мне колются пляжные полотенца. Если песок на пляже попадает на бок или живот, и я случайно прижимаю его рукой, я взвываю, пугая окружающих. Если после купания я надеваю легчайшую вещь, и где-то на теле у меня осталась одна капля влаги, эта капля впитается в ткань, и я буду чувствовать это место еще целый час, передергиваясь от мерзкого ощущения.

Я ношу колготки строго наизнанку - изнаночная сторона выглядит ужасно, но лицевая колется меньше. Я страдаю, когда мне приходится надевать чулки - их наизнанку никак нельзя. 

Я не могу носить шарфы. Все, кроме шелковых, доводят меня до шизофрении уже через десять минут. Шелковые же зимой превращаются в тонкую ледяную корку, и от них еще противнее. Я связала себе десяток шарфов и еще полсотни купила. Но ношу только три - один шелковый, один трикотажный и еще один из какой-то мешковины. Их можно завязать почти красиво. 

Мне колются джинсы, особенно те, что сразу после стирки. Некоторое время я всерьез раздумывала над тем, чтобы всегда ходить в грязных.

У меня есть только некоторые части тела, которые не страдают от этой пытки - кисти рук, стопы и лицо. Я могу носить любые перчатки и любые носки. Ну и, разумеется, могу носить вуали. Как правило, меня это редко спасает от холода.

Если вы думаете, что с этим можно нормально жить, вы ошибаетесь. Это постоянный поиск хоть чего-нибудь, что выглядело бы прилично и при этом не истязало меня ежесекундно. Если мне не удается это найти, я переживаю страшный день, мучаясь от осознания того, что на мне надета вещь из миллионов страшных ниток, и каждая из них - абсолютно каждая - при малейшем вздохе напоминает мне о себе. Я выбросила сотни вещей, которые купила потому, что мне тоже хотелось их носить, и в которых я не смогла продержаться больше часа. 

Я стараюсь раздеваться, когда рядом никого нет, даже мужа. Я боюсь, что меня сдадут в психушку, увидев, что я срываю с себя вещи, скуля, судорожно разбрасывая их в стороны и беспрестанно трясясь - чем сильнее трясешь, например, руками, тем быстрее уходит чувство колкости. И еще мне кажется, что голая кожа после такой пытки шумно дышит, втягивая воздух всеми порами, и это слышно всем окружающим.

Когда я попаду в ад, на меня просто наденут тесный вязаный свитер с высоким горлом, потому что облизывание раскаленной сковородки или снятие кожи живьем на этом фоне покажутся мне каникулами. 

(no subject)

я ему говорю: не хочу тебя видеть

а он думает, что я шучу

я ему говорю: я устала от твоих идиотских капризов

а он считает, что я в него влюблена

мне хочется выть, когда он приближается и задает вопрос

а он усмехается: баба – дура

я взрываюсь и кричу: возьми себя в руки, ты же просто придурок

а он верит, что на самом деле он гений, и я именно это и хотела сказать

я с ним здороваюсь после этого, потому что вежлива

а ему кажется, будто я с ним веду бесконечное сражение и, кажется, издеваюсь

идиоты, которые нас окружают, на самом деле чувствуют себя в центре мироздания

им кажется, что это мы окружаем их

думаем о них

живем их жизнью

боремся с ними

впрочем, мы и правда боремся, потому что идиоты, которые нас окружают,

опошляют нашу жизнь заодно со своей

опрощают наши дни, как они сделали это раньше со своими мгновениями

уничтожают наши чувства, потому что у самих чувств не осталось

а им завидно, что в нас еще что-то теплится

все, на что они способны – сидеть и удалять свои же лайки под каждой нашей фотографией

и им кажется, что они нам достойно ответили

а еще кажется, что мы от этого сильно огорчимся

и еще кажется, что мы им этого не простим

они втихаря сидят в наших ЖЖ, вчитываясь в каждый пост

ищут скрытые смыслы в том, что сегодня мы одеты в красное, а не в белое

думают, что они сильнее нас, и нам теперь страшно

а на самом деле идиоты – это мы, когда пытаемся объяснить им, что все это не так

когда уделяем им больше одного чиха за день, тратя на них часть жизни

когда они идут в рванье по улице, а мы вдруг прихорашиваемся и расправляем плечи

потому что мы еще недостаточно взрослые, чтобы не путаться душой в тщеславии

и пусть даже эта часть жизни длилась не больше трех мгновений

это непростительное расточительство – запросто раздарить их идиотам

для которых вершина мести – это удалить тебя из друзей в одноклассниках

где ты даже не бываешь

а потом, когда ты все забудешь, снова добавить тебя в друзья

и снова попытаться выжать из тебя хотя бы кусочек твоей жизни

просто потому, что идиотам до смерти не хватает чего-нибудь живого рядом

живого, которого им было бы так просто превратить в равное им убожество

Свадьба одиночки

Предложение. Вначале, когда ты спустя 10 лет, наконец, промурлычешь свое неуверенное «да», немножко хочется сбежать. Потому что еще с детства ты решила, что свадьбы у тебя не будет, ибо все те свадьбы, которые были приняты у твоих знакомых, - это как минимум посмешище и село. Впрочем, нет, на самом деле сбежать хочется не поэтому. По правде, тебе просто страшно, потому что ты боишься перемен. И хотя в твоей жизни были счастливые перемены, тебя это не научило не бояться новых поворотов.

Развитие событий. Чтобы съездить в ЗАГС и написать заявление, ты долго выбираешь время. На тебе три статьи, одна пресс-конференция и еще пара заданий от шефа, и во все это нужно втиснуть час скрупулезного заполнения бумажек, в которых нельзя ошибаться. Ситуацию может решить только он – когда заедет за тобой в определенный срок и скажет, что пора, он договорился. Когда ты все-таки добираешься до ЗАГСа и начинаешь вдаваться в премудрости накорябанных тобой же буковок, ты вдруг ощущаешь приятное тепло где-то в районе желудка. В соседнем кабинете наспех женят какую-то пару. Невеста в деловом костюме и ей явно некогда. Жених забыл купить цветы, но им не до них. Они радостно огорошены свершившимся, поэтому даже забывают сразу поцеловаться. Ты смотришь, как трогательно сплелись их пальцы, и с облегчением улыбаешься. Кажется, тебя ждет что-то хорошее.

Наносное. С этого дня ты начинаешь думать о предстоящем без ужаса. Ты понимаешь, что свадьба с выкупом-тамадой-конкурсами-и-салютом – это действительно колхоз, и если ты не хочешь умереть от отвращения на месте, просто о нем забудь. Платье-колокол, нагороженный на голове огород, придурковатый жених с окосевшим цветком в петлице, затасканный мерседес, пьянка в кабаке под дурацкую музыку и выкрики неуемного тамады, позорные конкурсы, от которых неловко всем, листочки с отпечатками губ разных девиц, на которых жених должен угадать твой, рушники, караваи, подвески, подвязки, неудобные туфли… Вот то, чего у тебя не будет. Ты не будешь выходить замуж так, как это делали все твои друзья и соседи – так, что наутро мучает похмелье от переизбытка кислых, перебродивших ощущений, испытанных в ходе этого балагана. Сбросив этот балласт, ты распрямляешь плечи. Тошнота отступает.

Кольца. Единственная вещь, которую ты выбираешь с огромным рвением, поэтому успеваешь вынести мозг продавцам сразу в нескольких магазинах «Алмаз». Потом они (кольца) хранятся в красной коробочке, в тумбочке за стеклом. Пока будущий муж в ванной, ты достаешь свое, воровато оглядываешься, а потом вдруг его целуешь. В этой золотой косыночке есть что-то такое сладкое, что потом, в день свадьбы, распространится по всему твоему телу.

День. Свадьба, назначенная на среду, 10 утра, - это залог тишины. Единственной вещи, которая для свадьбы, собственно, и необходима: чем тише вокруг, тем слышнее, что это там робко мямлит твое сердце, которое только-только учится радоваться. У тебя нет гостей, потому что единственный гость, которого ты хочешь видеть, не может вырваться, как бы ему (на самом деле ей) этого ни хотелось. Родители настаивают на собственном присутствии, но уже на прогулке отстают, устают и покорно усаживаются на скамеечку любопытным рядком. В городе так тихо, что ты слышишь только три звука – как стучат твои собственные каблуки, как мягко ложатся на землю шаги мужа, и как за ними след в след ступает что-то неслышное, но хорошее. Ты огладываешься, но его не видно. Уже к вечеру ты понимаешь, что это, кажется, и было счастье. Его оказалось так много, что оно не уместилось внутри вас двоих, поэтому выбралось и таскалось за вами по пятам.

Сейчас, почти неделю спустя, мне иногда кажется, что я его уже не слышу. Но стоит мне коснуться безымянного пальца правой руки, как я вновь ощущаю – оно заинтересованно дышит мне в затылок, слегка шевеля волосы и вызывая мурашки. Это его любимое занятие. Оно со мной знакомится, постоянно заглядывая через плечо и интересуясь всеми моими делами. И, кажется, это ему не должно наскучить. Я постараюсь остаться интересной.

Немного о вечном

Предвестием смерти любой идеи, плана, предприятия, организации является появление придурка. Не важно, кто это будет - маньяк-убийца, сдвинутый на каком-нибудь треше поэт-неврастеник-непризнанныйгений, взволнованный бездарь, оправдывающий любую гнусность лишь потому, что он на нее не способен... В любом случае - придурок, прикасающийся к чему-то живому, - это первый шаг к пропасти.

Второй шаг - когда придурка принимают. То есть его-то еще считают придурком, но уже ленятся указывать ему его место и забывают игнорировать и насмехаться. Он - один из. И тогда он берет в свои потные ручки идею, план, предприятие или организацию и методично нивелирует саму их суть. Светлое превращает в ничтожное, красивое - в тошнотворное, умное - в мерзкое, душевное - в отвратительное. Он не ищет прямых противоположностей вроде хорошее-плохое, он творчески подходит к делу, поэтому его вмешательство - всегда извращение. 

Третий шаг (и последний) - когда придурок становится нужен. Обычно это случается, когда кто-то из реализатров идеи, плана и т.д. говорит "да ну его нафиг" и уходит. Заменить его быстро не получается, и тогда поневоле взгляды обращаются на придурка. Ему только того и надо - его идиотские мысли ждут выхода наружу, извращенная энергия готова вот-вот накрыть собой все сущее, а он сам, не нашедший ранее применения нигде, вдруг получает миссию - убогую, конечно, плохонькую, но тут уж не до жиру. Это его единственный шанс окончательно что-нибудь загубить, испортить, искалечить и замучить. Он его не упустит, не извольте сумлеваться.

Как скоро после этого придурок добьет все живое, зависит от уровня душевной лени окружающих и финансирования. Любой проект придурок может уничтожить за неделю, но если душевная лень велика, а финансирование неиссякаемо, это может длиться годами. И самое печальное зрелище - когда идея, план и иже с ними уже умерли, а их все еще пытаются наряжать в кружавчики и выводить в свет, надеясь, что это всего лишь летаргия. Это не летаргия, это небытие, и тем, кто любил первоначальную затею, не захватанную пальцами придурка, от осознания этого бывает необыкновенно грустно.

П.С. Извините, был напуган (с). В мой благоустроенный мир сегодня заглянули воспоминания.

Артур Хейли. "Вечерние новости": учебник журналистики

Вечерние новости

Не заплакать, фотографируя погрузку тел убитых детей в грузовики.

Не засмеяться, когда высокопоставленное лицо случайно перепутает слова и скажет глупость, и не опубликовать ее, чтобы не спекулировать на неосознанной ошибке.

При написании статьи об оргии подростков-наркоманов не упомянуть в материале имени самой молоденькой девушки, чтобы «не портить ребенку жизнь».

Вернуть чек на 1000 долларов, который отец этой девочки пришлет в благодарность.

Под угрозой увольнения пойти против компании, финансирующей ваше издание и желающей, чтобы вы указали в материале двусмысленные факты, выгодные работодателю.

Вы бы так смогли? Разумеется, нет! Так могут только герои романа Артура Хейли «Вечерние новости». Потому что герои романа Артура Хейли – настоящие журналисты. А вы – нет. Впрочем, я тоже.

Если у вас в трудовой книжке стоит запись «журналист», вам по силам только первый пункт – не заплакать. Потому что душа черствеет очень быстро, и тут уж ничего сложного – подумаешь, дети, подумаешь, шахтеры, подумаешь, взрыв. Все остальное – немыслимо, неосуществимо. Это сенсация, это эксклюзив, это способ заработать, это халява, наконец! Это нужно использовать, потому что ради этого и идут в журналистику, не так ли? Коллега ездит на Мерседесе и живет за городом только потому, что вовремя продался партии А, когда работал в штабе партии Б, тайно пописывая статейки для партии В и планировал при этом задорого слить инсайдерскую информацию в партию Г. И я так хочу.


Collapse )

Не-страш-но!

призрак дома на холме

Мрачные, волнующие коридоры. Суровые фолианты в зачарованной библиотеке. Могущественная природа, хранящая древние тайны. Призраки, шепчущиеся в старинных башнях. Завораживающие нити ужаса, расползающиеся по ночным комнатам. Дрожь одинокого героя, идущего сквозь притаившийся дом за забытой в салоне книгой. Дыхание могильного холода, просачивающееся через занавеску. Пугливые загадки, преследующие читателя, но не дающиеся в руки до самой последней строчки…

Это все то, чего в книге «Призрак дома на холме» нет. Не спорю – она все это обещает сполна, но обещания, как это чаще всего и бывает, не оправдываются ни на йоту. Шикарный, многообещающий Хилл-Хаус так призывно возвышается на обложке, строчка «Лучший роман новой американской готики», так трогательно змеится на самом видном месте, но все это пустое. И хотя вы создаете все условия для того, чтобы почтить эту книгу, – читаете ее, к примеру, в глухую полночь, в замершем на ночь отеле, где прямо за вашей дверью скребется как будто бы кто-то страшный, – ничего не случается. Вам уже почти хочется, чтобы вам стало жутко, но герои почему-то вначале вызывают жалость, потом смех, потом легкое недопонимание.

Все, что происходит в Хилл-Хаусе, способно напугать только детей в лагере, которым страшно от потустороннего стука в дверь, даром, что стук этот производит хулиган из соседней палаты. Единственный по-настоящему жутковатый момент – когда одна из героинь просыпается и чувствует, как ее ладонь сжимает чья-то рука: вначале она успокоено думает, что это рука ее соседки по комнате, которая решила перебраться к ней поближе, но потом вдруг видит, что соседка по-прежнему спит в своей постели, и руки у нее на виду. Чью руку тогда я держала этой ночью? – мысленно вопит героиня, и в этот момент на коже читателя таки появляются мурашки. Однако они появляются ненадолго – топчутся на месте в ожидании не менее страшного продолжения, тоскливо ждут, и когда опять ничего не происходит, разочарованно растворяются.

В итоге стук в дверь, чьи-то шаги по коридору, чьи-то шаги за спиной героини, которая по непонятной причине идет одна, темной ночью, в лес, по пустынной дороге, а также необъяснимое пятно холода на полу в детской – вот и вся страшная история. Ничего «жутче» не будет. Ну разве что еще таинственно закрытая башня, в которую одна из героинь боится зайти. Но почему она таинственная, почему закрыта, и правда ли, что в ней кто-то повесился? Эти вопросы так и остаются без ответа, так что и страх героинин больше похож на паранойю (что, впрочем, не далеко от истины). Честное слово, дешевенькие, одноразовые фильмы ужасов производят куда большие зубовный стук и обледенение крови. Ах да, там будет еще старуха, которая прозрачно намекнет, что с наступлением темноты все стараются держаться от Хилл-Хауса подальше, потому что там будет что-то жуткое, и «если вы будете кричать, вас никто не услышит». Это звучит зловеще, но не надейтесь – вас никто не услышит лишь потому, что вы не будете кричать. Возможно, вы будете отчаянно зевать со стонами и причитаниями, но когда это все закончится, вы даже не накроетесь одеялом с головой.

Вам будет не страшно, не страшно, не-страш-но. Но те ли это чувства, которые хочется испытывать, читая «лучший роман новой американской готики»? 

Про идеальную работу

Вообще-то самая лучшая работа в моей жизни уже была. В 2004-2005 гг., когда пресс-служба Донецкого губернатора еще была гениальной, потому что там работал чудесный, отзывчивый и замечательный Чичасов, сам тогдашний губернатор еще не превратился в крикливого хама, а в ОГА работали самые лучшие люди на свете. Это длилось всего только 10 месяцев. Хотя нет, это были ЦЕЛЫХ 10 МЕСЯЦЕВ необъятного счастья. Разумеется, потом было еще много разных работ, но лучше этой не было никогда и никогда не будет. И все же самая лучшая работа и идеальная работа - это два разных понятия. Так что если первое мной уже исчерпано сполна, то второе еще нет. И теперь я, кажется, знаю, как этот идеал выглядит.

Идеальная работа - это примерно на 70% идеальный начальник. А он может быть любым с точки зрения характера, но обязательно должен быть мудрым. Может быть даже не сознательно мудрым, а интуитивно. Но в любом случае такой начальник, например, зная, что сотруднику еще не положен отпуск, но что сотрудник при этом об этом отпуске грезит, все-таки отпустит его моря. Жест вроде самый обычный, но только мудрый начальник знает, что работник, услышав счастливую весть, будет пахать, как целый заводской цех в одном лице. И даже если он на две недели прервется, КПД в целом все равно будет выше, чем если бы отпуска не было вообще.

Идеальная работа еще не предполагает, что тебе будет на нее нестерпимо хотеться. Нормальные люди вообще в последний день отпуска редко проявляют энтузиазм и поскуливают от нетерпения. А в 7 утра многим вообще жить не хочется, не то что на работу идти. Но если после нескольких часов пребывания в офисе от работы тошнит по-прежнему, значит она не идеальная. А вот если к середине жизнь налаживается... На идеальной работе хорошо, когда ты уже занят работой, но когда ты освободился, она легко позволяет на время о себе забыть.

На идеальной работе не обязательно должен быть идеальный коллектив, в котором все со всеми дружат. На самом деле куда идеальнее, если все всех уважают. Одному сотруднику холодно от вечного сквозняка? В обычном офисе его, капризного дурака и паршивого самодура, просто пошлют, и он будет до конца лета работать в дубленке, злой на весь мир и замерзший как десять уличных собак, сбившихся на одном канализационном люке. В идеальном же мимоходом, не отвлекаясь на характеристики друг друга, придумают компромисс. Конфликт исчерпан, и все опять всех любят! А еще в таком офисе не будут орать, когда кто-то ведет важный разговор по телефону, и научатся быстро переводить отвратительные рингтоны в бесшумный режим. И еще... Впрочем, да мало ли таких "еще"!

Еще про коллектив. На идеальной работе тоже могут быть подставлялы, любители подсидеть, хамы и бездари. Но они не могут проявить всех своих качеств до конца, потому что а) там есть уже упомянутый начальник, и он ненавязчиво бдит и б) потому что для них эта работа тоже идеальная, и вредность характера существенно перекрывается счастьем от того, что все это у тебя есть. А если счастья нет, заявление по собственному можно написать за 20 секунд. Я проверяла.

Идеальная работа - это когда ты понимаешь, зачем она нужна. Если есть цель, ты принимаешь любые задачи. Надо организовать акцию танцоров из балета в шахте за 300 км от офиса? Спустившись на глубину в километр? В пять утра? В воскресенье? Да заради бога, дайте только губы накрашу. Если ты четко знаешь, зачем именно тебе приходить к 9 утра, ты будешь бодро вставать, не жалуясь, что ты вчера дочитывал интересную книгу и поэтому не выспался, и вообще ты - сова.   Такой скулеж возможен только если все бессмысленно - ищешь повод оправдать свое ежедневное отвращение.

На идеальной работе может не быть идеальной зарплаты. Но есть ее идеальная выплата. В том смысле, что если тебе обещали платить три рубля, то это будет как минимум три, а иногда и четыре и, может быть, даже пять, но уж никак не два пятьдесят. Честность руководства предполагается априори, потому что нечестное руководство = не мудрое. А зачем оно такое нужно?

И, конечно, на идеальной работе, как ни странно, все всегда нормально. То есть если ты виноват, потому натворил что-то в рамках своих полномочий, то тебе и влетит за это. А если ты считаешь, что бульдоги - это уродские собаки, а твой начальник видит в них образец совершенства, это еще не повод для увольнения. Нормальные отношения - во многом залог того, что ты будешь утром ехать в офис и мысленно улыбаться. А мысленно улыбаться ты можешь лишь в одном случае - когда ты уверенно себя чувствуешь, спокоен и знаешь, что тебя ждут. Без тебя, конечно, мир не рухнет, и офис легко очухается, если вдруг ты исчезнешь. Но, кажется, если этой работы не будет, твой собственный мир уже не сможет быть прежним.